Борьба северо-западной Руси за независимость в конце 12-начале 13 веков

Введение.
Влияние крестоносного движения на русские земли в конце XI - первой половине XIII в. остается малоисследованной проблемой в отечественной историографии. Учитывая тенденции современных научных исследований, целесообразно рассмотреть весь комплекс сложных и дискуссионных вопросов, которые обуславливают актуальность темы исследования.
В этой связи следует отметить следующее: во-первых, анализ рецепции русским православным социумом, на уровне архетипной особенности, западноевропейской идеи освобождения Гроба Господня от «Неверных» (мусульман) дает возможность выяснить эхо главных идей, образы духовных идеалов и мотивационных приоритетов крестоносной практики на территории Руси; во-вторых, понимание русичами идеи освобождения религиозно-значимых христианских святынь Ближнего Востока актуализирует изучение военно-политических, дипломатических и династических отношений, которые прослеживаются во внешней политике русских удельных князей конца XI - первой половины XIII в.; в-третьих, неисследованным остается социокультурное влияние крестоносного движения, поскольку успешные военные кампании крестоносцев и образования ближневосточных латинских государств значительно активизировали путешествия-паломничества русских паломников в Святую Землю; в-четвертых, вопросы, связанные с эволюцией военного дела на Руси второй половины ХІ - первой половины XIII в., невозможно освещать и подробно изучать без учета ближневосточных милитаристских новаций, которые диктовали новые условия организации и ведения войны.
Кроме того, проблема влияния крестоносного движения на русские земли в пределах концептуальной ретроспективы детерминирована с одной стороны ее недостаточным изучением в отечественной и зарубежной исторической науке и с другой - полным отсутствием современных обобщающих трудов, где была бы выделена тематика, основываясь на комплексном анализе всего спектра ключевых вопросов. Поэтому справедливо на основе нового прочтения и осмысления исходного материала дополнить достояние отечественной исторической науки. Именно такой подход к изучению отдельных периодов по всемирной истории - от единичного к общему - содействие в итоге объективному изучению сложных и неоднозначных исторических процессов в прошлом.
Киевская Русь в борьбе за северо-западные территории в XII в.
В середине XIII в. в жизни стран Центрально-Восточной Европы произошли изменения, которые отразились на политическом развитии региона на длительную историческую перспективу. Однозначно, главным событием стала широкомасштабная экспансия монгольских войск в Восточной и Центральной Европы в конце 30-х - начале 40-х годов века, следствием которой стало образование в низинах Волги государства завоевателей, которая впоследствии получила название Золотая Орда, и установка системы подданства между новым государством и многими странами Восточной Европы. Эта система в исторической науке получила краткое определение «монгольское (или монголо-татарское) ярмо (иго)».
Вторым моментом были изменения в жизни прибалтийского региона. Здесь в юго-восточной части Прибалтики в середине XII в. возникают германские политико-религиозные формирования на землях ливов, латгалов, куршей, эстов - Орден меченосцев, рижское епископство, а вскоре после возникновения военно-церковного государственного организма в Пруссии - Тевтонского ордена - под его эгидой фактически возникает одноименное большое государство, которое в 1237 г. вобрало в себя как региональную структуру Орден меченосцев (последний получил название Ливонского ордена).[9]
Стоит отметить, что в исторической литературе отношения между прибалтийскими племенами и их соседями - Польшей и Русью в эпоху средневековья часто подаются несколько однобоко. Ученые, в значительной степени под влиянием разницы между обозначенными субъектами в общественно-экономическом развитии, представляли эти отношения или как историю нападений более «отсталых» прибалтов на славянские страны, или наоборот, как длительное наступление феодалов Польши и Руси на пруссов и литовцев. На самом деле, в реальной жизни здесь надо говорить как об одном, так и о другом, а именно - о напряженных отношениях между христианами-поляками и язычниками-пруссами.[3]
Говоря о взаимоотношениях восточных славян, Руси с прусскими племенами, прежде всего, следует отметить, что они прежде всего касались отношений с самым близким к русским землям ответвлением прусских племен - ятвягами (Судавы).
Из источников известно, что в начале правления киевского князя Владимира Святославича русские войска совершили поход на ятвягов. Примерно в то же время, вероятно, в сферу внимания русской правящей элиты попадает и соседняя Литва. Известный католический миссионер архиепископ Бруно Кверфуртский, который в 1008 побывал на Руси и у печенигив, в следующем году совершил миссионерскую поездку в Пруссию, где и погиб. В конце 30-х годов XI в. Мазовецкое княжество (которое в то время вышло из состава Польского государства) создало политический блок с Пруссией и Литвой против Польши и Руси. В 1040 г. во время войны с определенным блоком киевский князь «Ярослав иде на Литву». Поход против литовцев, как можно предположить, завершился победой киевского обладателя, поскольку в следующем году Русь начала боевые действия уже против Мазовецкого княжества. [2]
В середине XII в. нехристианские народы Европы, с которыми до этого не одно столетие воевали восточногерманские и польские феодалы, оказываются в поле зрения римской курии. В 1146, когда начался второй крестовый поход на Восток, Рим провозгласил, что борьба с полабскими и прибалтийскими народами также является частью общего Крестоносного движения. Таким образом, папская курия в середине XIII в. фактически перехватывает инициативу в борьбе с европейскими «неверными» у германских герцогов.
Прибалтийская политика входила в сферу интересов Волынского князя Романа Мстиславича, который прежде всего стремился укрепить свои позиции в Побужье. В 90-е годы в сферу политических действий как Волыни, так и Краковского княжества попадают земли к северу от Берестя. В 1192-1193 гг. Малопольские войска Казимира вступили в земли ятвягов. Винцентий Кадлубек называет последних «полещанамы». Появление поляков в этом регионе, безусловно, вызвало беспокойство у русских князей. В частности, из того же источника известно, что на помощь ятвягам пришел неизвестный по имени князь города Дорогичина, который нападавшие розорили.[3]
Зимой 1196/1197 гг. уже волынский князь Роман совершил крупномасштабную военную акцию против прусских ятвягов и литовскими племенами польские князья начинают активно привлекать крестоносцев.
В 1211г. регионом, где германцы имели большие земельные владения, становится венгерское Семиградье. Здесь рыцари-монахи действовали с 1211 и до середины 20-х годов XIII ст. Венгерский король Андрей II предоставил им Землю Борца. Эта территория лежала на восточном пограничные Королевства Венгрия и сюда часто направлялись нападения кочевников - половцев, и именно от них должны были защищать венгерские земли крестоносцы. Германцы получили владения (в размере 12 тыс. кв. км) как королевский бенефиций, а также получили ряд экономических и судебных привилегий. [4]
Следовательно, германцы в Семиградье стремились создать собственное государство, наподобие того, которое создали в то время в Прибалтике рыцари-меченосцы. Более того, иногда они активно вмешивались в политические дела самого Королевства Венгрии. Поэтому наследник престола королевич Белла вместе с семиградским епископом Регинальдо обратились к королю Андрею ІІ с требованием провести контрмеры по ограничению активности крестоносцев. В свою очередь Андрей ІІ обратился к папе с просьбой отменить решение о предоставлении крестоносцам ненадлежащих им прав, а также о признании рыцарями над собой королевской власти. Вскоре венгерская армия выбила гарнизон крестоносцев с Крейцбург, а в 1225 Андрей ІІ полностью освободил Землю Борца от тевтонцев.[7]
Все попытки крестоносцев восстановить свою власть в Венгрии завершились неудачей, поэтому крестоносцев заинтересовало предложение польского князя Конрада Мазовецкого, высказанную в том же году, перебраться в Прибалтику и начать борьбу с пруссами. Конрад пообещал магистру Герману фон Зальца во владение города Кульм и Добжинь.
Мазовецкий князь Конрад и Плоцкий декан Вильгельм передали 2 июля 1228 г. крестоносцам владения епископства, находившиеся в районе Добжиня. Передача земель Конрадом, а также его сыновьями Болеславом, Земовитом и Казимиром рыцарям состоялась на основании грамоты 4 июля 1228г., в которой также зафиксирована передача крестоносцам сел, находившихся в собственности указанного выше Гюнтера а также другие владения, входившие в Добжинские земли.[10]
Говоря о дальнейших успехах Тевтонского ордена в Прибалтике, следует отметить, что они связаны не только с их ратными успехами, поддержкой со стороны императора, папы, польских феодалов, умелой дипломатией ордена, а и обусловлены большими ресурсами Тевтонского ордена, рыцари которого имели владения и богатства во многих странах католической Европы, Киликии Армении и в Святой земле.[3]
А.Н. Масан считает, что планы инкорпорации добжинцев в состав Тевтонского ордена остались только намерениями. Однако более реальным выглядит взгляд, что на время тевтонцев не только удалось привлечь к себе часть рыцарей Добжинского ордена, а и захватить территорию, которую им предоставил Конрад Мазовецкий.
Мазовецкий князь взял под свою опеку тех рыцарей Добжинского ордена, не захотели присоединиться к Тевтонского ордена или покинули последний после 1235г. Именно этих рыцарей во главе с упомянутым магистром Бруном и решил через некоторое время Мазовецкий князь Конрад использовать для реализации своей восточной политики.[9]
В то время мазовецкий обладатель вместе с черниговскими князьями Михаилом Всеволодовичем и его сыном Ростиславом вел жесткую борьбу с волынскими правителями Даниилом и Васильком Романовичами. В августе 1236 г. войско князя Василька в районе Червена, а затем на реке Вепрь нанесло жестокое поражение мазовшанам. Зимой 1237 г. Конрад предложил рыцарям Добжинского ордена поселиться в Побужском городе Дорогичине, принадлежавшем Даниилу.[4]
В грамоте от 8 марта 1237 г. говорится о передаче Дорогичина Конрадом Мазовецким на основании наследственного права магистру Бруну и рыцарям «Ордена Христа дома Добжинского замка» города Дорогичина вместе с территорией, в этот город прилегает и ограниченную реками Буг и Нур, с целью борьбы с пруссами и «еретиками»

. Рыцари признавали право патроната со стороны Конрада, а также обещали не переходить под власть других правилелей. Очевидно, что непосредственно перед этим событием мазовецкий князь захватил дорогичинские волости.[4]
Колонизация восточного побережья Балтики немецкими феодалами. Русские княжества в борьбе за независимость.
В современной историографии наметился взвешенный взгляд на ход Ливонской-новгородско-псковских отношений в XIII в., Хотя это касается главным образом научных исследований. Зато в большинстве школьных и вузовских учебников по истории России, продолжают господствовать традиционные взгляды и концепции. Их обзор содержится в критической статье Б. Соколова «Страны Балтии в российской историографии». Рассмотрев ряд утверждений авторов разных учебников. Б. Соколов пришел к выводу, что ими «за католическую экспансию, якобы более опасную, чем монгольская, выдаются обычные конфликты феодальных княжеств за обладание пограничными территориями с полиэтническим и поликонфессиональным населением, в которых заключались весьма странные союзы». Многими авторами хоть и признается грабительский характер войн как со стороны Ливонского ордена и Литвы, так и со стороны русских княжеств, термины «захватчики» и «экспансия» применяется только к противникам Руси [5].
Эти высказывания свидетельствуют о полной некомпетентности и субъективности авторов. Бой на Чудском озере никак нельзя отнести к «наиболее кровопролитной битве Средневековья» ни по числу участников, ни по потерям, сведения о которых сохранились в русских и ливонских источниках. Эсты и курши выступили против немецких рыцарей за несколько лет до этого события, из-за чего ливонцы не смогли сосредоточить все силы ни в районе Чудского озера, ни Новгорода, ни всей Руси и не собирались оказывать помощь эстам, латышам и другим племенам, что издавна сами претендовали на господство в Восточной Прибалтике. Наконец, полную надуманность утверждений относительно ассимиляции и навязывание языка и культуры свидетельствуют очевидные реалии: немецкие захватчики 500 лет господствовали над латышами и эстонцами, а шведские феодалы над финнами, однако так и не ассимилировали их. Эти численно небольшие народы сохранили свою национальную и культурную самобытность и, наконец, получили государственную независимость.
Долгое время в советской историографии, которая во многом унаследовала идеи русской дореволюционной историографии, была спекулятивная концепция перманентного крестового похода западного рыцарства против Руси, в первую очередь Новгорода, организатором и вдохновителем которого была папская курия, заинтересованная в насильственном обращении русского населения в католицизм. В качестве яркого примера приводились события 1240-1242 гг., связанные с Невской битвой и Ледовым «побоищем». Последнее из этих сражений вроде «имело выдающееся значение для всей Руси и связанных с ней народов, она спасла их от жестокого иноземного ига» [6] и т.д. Эту точку зрения активно отстаивали в своих трудах 40-х - 70-х годов XX в. В. Пашуто, Б. Рамм, И. Шаскольский. К сожалению, отдельные адепты таких односторонних взглядов отстаивают тезис о крестовом походе на Северо-Западную Русь и в наши дни, не приводя убедительных доказательств, а лишь повторяя известные штампы.[9]
Современные специалисты аргументировано отрицают концепцию организованного крестового похода и намерения немецких рыцарей захватить земли Новгородской республики, не говоря уже о всей Руси. Ведь, если бы они ее захватили, то имели бы дело с Золотой Ордой. Конфликты, которые происходили в ливонско-новгородской пограничной полосе, в настоящее время справедливо рассматриваются как локальная борьба за отдельные районы, заселенные местным, все еще языческим, финно- угорским населением, за контроль над торговыми путями и даже за расширение зон рыбалки в многочисленных озерах, в том числе Чудском. Так, Е. Назарова, изучив весь комплекс источников о событиях 1240 г., пришла к выводу «о локальном характере каждого из двух рассматриваемых походов - на Неву и на Псков. И в том, и в другом случае их организаторы и участники преследовали сугубо конкретные цели. Хотя успех этих военных экспедиций, безусловно, расширил бы на восток сферу влияния папской курии, говорить о приведении в исполнение предварительно намеченного ею плана вряд ли есть основания» [8]. В другой работе Е. Назарова отметила, что внутренние противоречия и распри, которые постоянно возникали между субъектами Ливонской конфедерации, и другие обстоятельства не позволили духовным и светским феодалам Ливонии собрать силы, достаточные для захвата Пскова во время ливонско-новгородского конфликта 1267- 1269 гг. Проведенное затем нападение литовцев на ливонские владения (о. Эзель) и угроза вторжения русско-ордынского войска окончательно расстроили планы объединенного наступления на Новгородское государство [4].
Правда, вспомнив о столкновениях ливонских рыцарей с псковским войском в 1299 гг., которые «не выходили за рамки приграничных конфликтов», автор выразила мнение, которое противоречит его взгляду на события 1240-1242 гг.: «(...) военные нападения ливонцев больше не содержали религиозного обоснования, что позволяет говорить о завершении эпохи крестовых походов против Северо-Западной Руси» [8]. Ведь, если предыдущие нападения на новгородские земли не имели характера крестовых походов, то как можно говорить о завершении «эпохи крестовых походов» против Руси? «Религиозное обоснование» - это кабинетная летописная работа монахов с обеих сторон, а для участников боев религия могла служить лишь дополнительным стимулом действовать решительно и не бояться смерти.
Современные российские исследователи весьма критически анализируют летописные сообщения об отдельных ливонско-новгородских конфликтах. В частности, известный специалист по русскому средневековью В. Кучкин подверг сомнению утверждение И. Шаскольского, что сообщение Новгородской первой летописи старшего извода о событиях 1240-1242 гг. составляют очень близкие по времени записи летописца-современника, который, мол, широко использовал рассказы непосредственных свидетелей [4]. В. Кучкин аргументировано доказывает, что эта летопись потерпела «более поздних редакционных вмешательств», которые относятся к концу 60-х годов XIII в. Житие Александра Невского появилось после смерти князя, то есть в конце 1263-1364 гг., но не в Новгороде, а во Владимире, «где многих деталей немецко-новгородских отношений 30-40-х годов XIII в. могли не знать» [6]. В. Кучкин также считает, что после Чудского озера «крестоносцы (...) редко решались на новые военные акции против русских земель, с осени 1242 г. провозглашенных улусом хана Батыя» [6].
Немецкое завоевание Восточной Прибалтики и ливонско-новгородские отношения преимущественно в XIII в. изучали такие западные историки, как В. Урбан, Е. Хьош, Р. Бартлетт и другие. Они по-разному подходят к освещению этой проблемы, хотя едины в том, что немцы и датчане захватывали Восточную Прибалтику под лозунгом крестового похода, то есть обращения язычников в христианство, но относительно Новгорода этот лозунг не провозглашался. Поэтому можно понять скептицизм Д. Феннела, который справедливо упрекал советских историков за преувеличения масштабов и значения событий 1240-1242 гг. и глорификацию Александра Невского [2].
Образование Ливонской конфедерации во главе с епископом Рижским Альбертом (Буксгевденом) и вторжение крестоносцев на Чудском землю (Эстонию) привели к изменению внешнеполитического положения Новгорода и особенно Пскова, расположенного рядом с эстонской областью Угауния (Уганде). Новгородцы давно собирали дань с чудского населения. Например, в 1210 г. новгородский князь Мстислав Мстиславович Удалой и его брат Владимир Мстиславович, который правил в Пскове, вторглись в Угаунию и осадили крепость Оденпе (Отепя, в русских источниках - Медвежья Голова). Через 8 дней ее защитники попросили мир, по условиям которого чудские вожди приняли крещение по православному обряду и оплатили дань в сумме 400 гривен [2]. Однако после ухода русского войска с Угаунии на нее напали крестоносцы, которые сожгли крепость Оденпе [2].
В том же году епископ Рижский Альберт заключил договор с полоцким князем Владимиром, обязавшись платить ему дань тех ливов, которые уже находились под властью епископа [2]. Видимо, узнав об этом, псковский князь Владимир Мстиславович тоже заключил мир с епископом Альбертом, возможно, надеясь получать дань с латгалской области и упомянутой Угаунии. В конце 1210 г. большой отряд псковичей принял участие в совместном с ливонцами походе на эстонскую область Сонтагану [10]. Примерно в то же время Владимир Мстиславович породнился с епископом Альбертом, выдав дочь за его брата Теодориха Буксгевдена. Ливонский хронист Генрих считал, что именно поэтому псковичи прогнали князя из города, который в конце 1211 г. отправился к Владимиру Полоцкому, а затем в Ригу» [3]. В течение нескольких лет Владимир Мстиславович был верховным судьей в Латгалии, но в конце 1214 г. или в начале 1215 г. вернулся на княжение в Псков.
В 1215 г. крестоносцы трижды нападали на Угаунию и опустошили ее до основания. Деморализованные остатки местных эстов согласились принять католическое крещение [2]. На этом основании епископ Альберт добился от папской курии создания епископства Эстонского, первым епископом которого стал Теодорих, бывший аббат монастыря в Дюнамюнде [1]. Узнав об этом, в 1216 г. «русские со Пскова розгнивилися на жителей Угаунии за то, что те, поправ их крещением, приняли латинское, и, угрожая им войной, требовали у них оброк и дань». Однако в дело вмешались епископ Альберт и рыцари меченосцы, которые пообещали помощь угаунским эстам. Между тем псковичи во главе с князем Владимиром Мстиславовичем вторглось в упомянутую область и опустошили ее, захватив много людей в плен [2]. Несколько позже, видимо, осенью 1216 г., новгородцы и псковичи появились на земле Летти (латышей) с целью «собирать, как обычно, свой оброк и, собрав его, сожгли замок Беверин». За ними погнались меченосцы и захватили сборщиков дани в плен. Впрочем, вскоре прибыли «послы от короля Новгородского», то есть Мстислава Мстиславича, и пленных было отпущено [5].
Если до тех пор ливонцы и новгородцы со псковичами избегали прямых столкновений и в отдельных случаях искали компромиссов, как это было в случае с Владимиром Псковским, то, собственно, с осени 1216 г