Сходства и отличия государственного устройства и политических культур Эстонии и России

В настоящее время Эстония взяла курс на построение демократии западного образца, в то время как россияне пробуют построить что-то свое, с учетом специфики национального характера (хотя, необходимо отметить, что для обеих политических культур характерна существенная ориентация на Запад). Однако эксперты утверждают, что в Эстонии не выдерживается такой показатель, как свобода слова в СМИ.
Таким образом, можно сделать промежуточный вывод о том, что как в Эстонии, так и в России демократическая модель построения общества отличается от «идеальной» в западном понимании, которая опирается на личностную культуру и демократические традиции. Ценностная система западной демократии основывается на индивидуализме. По мнению исследователей, в этом заключается различие: если в западном демократическом обществе гражданин стремится опираться на собственные силы, то в российском национальном характере укоренился высокий уровень ожиданий от государства, причем очень часто от него ждут не столько хороших законов, сколько конкретных действий, непосредственно затрагивающих его жизнь.
Говоря о сходных чертах анализируемых политических культур, необходимо отметить, во-первых, лишь начальный этап формирования национальной идеи как таковой и в Эстонии, и в России.
В России национальная идея заменяется попыткой консолидации общества на основе чувства гордости за победу в Великой Отечественной войне, у эстонцев – на основе национальности. В результате на фоне таких интерпретаций в Эстонии получил развитие не гражданский, а именно этнический национализм. Однако здесь наблюдается противоречие в ориентациях эстонцев (возможно даже следует говорить в данном ключе о кризисе самоидентификации) – в отношении России они хотят быть эстонцами и сохранить свою национальную идентичность, а в отношении стран Запада и Европейского союза – европейцами. Во-вторых, и в России и в Эстонии на сегодняшний момент наблюдается монополизация власти и политическая слабость оппозиции. В России это концентрация власти в руках правящей партии, в Эстонии же двух партий – Центристской и партии Реформ

.
По мнению исследователей, в посткоммунистической России многопартийность искусственно создавалась на почве однопартийности, поэтому в ней можно наблюдать иллюзорность партийной жизни. Вследствие этого практически единственной моделью поведения оппозиции становится отказ от участия в политической жизни.
Политическим культурам и России и Эстонии присущи конфликты не только интересов, идей и ориентаций, но и основополагающих ценностей. По идее С. Роккана и С. Липсета, понятие cleavage, раскола, должно было связать, с одной стороны, конфигурации европейских партийных систем ХХ века и, с другой стороны, социальные и культурные различия, дифференциации внутри европейских обществ второй половины ХIХ столетия, когда эти системы формировались. Эти различия определялись в терминах религии, класса, пространства и этноса.
Социокультурный раскол в исследуемых обществах обнаруживает себя в отсутствии реальных рычагов воздействия на власть, обратной связи с государством у народа, что, в свою очередь, приводит к проблеме отсутствия доверия власти у значительной части населения в сочетании с дефицитом легитимности институционального порядка. И в Эстонии, и в России нет института отзыва депутатов, в связи с чем избиратель становится интересен представителям власти только непосредственно на время избирательной кампании. В Эстонии особенно это касается нацменьшинств. Таким образом, власть как в России, так и в Эстонии как бы существует отдельно от общества.
Политическую культуру и России, и Эстонии характеризует антагонистическое сосуществование субкультур, что является одной из причин отсутствия базового консенсуса и национального согласия. Если следовать классической концепции расколов (cleavage) С.М. Липсета и С. Роккана, где под расколом понимается структурный конфликт между социальными группами, можно утверждать, что в России остро выражены все обозначенные исследователями расколы