Философия как потребность человеческого духа

Проблема идентификации истинной сущности философии, наличествующая в теме данной работы, закономерно подразумевает постановку вопроса о смысловом содержании понятия «дух» и его принадлежности конкретным разделам философского знания. Учитывая созвучное произношение, некоторые люди склонны отождествлять феномены духа и души, однако, в действительности между ними присутствует ощутимое различие. Обращаясь к истории развития философского мировоззрения, мы обнаруживаем прямую зависимость интерпретации понятия «дух» от господствующей парадигмы или, как пишет французский постструктуралист М. Фуко, «эпистемы», демонстрирующей специфику гносеологических взаимоотношений человека с окружающим его предметным миром. В рамках античного космоцентризма под духом понимается особая сила, не соотносимая ни с разумом, ни с душой, поскольку не является строго детерминированной сферой познавательной деятельности человека или его эмоциональной организацией.
Основной задачей духа в данном случае выступает регуляция способностей человеческой души с целью сохранения их равновесия, а, соответственно, целостности человека как самодовлеющей личности, активно стремящейся к мироосвоению. В плоскости метафизических изысканий дух именовался «пневмой», частью космического дыхания, употребляемого древнегреческими натурфилософами в метафорическом плане, на котором акцентирует внимание немецкий экзистенциалист М. Хайдеггер: «Дыхание — это разверзание и вбирание, понятые правильно и достаточно широко и не сводящиеся к одному только воздуху; это восхождение в открытое и взятие открытого назад». Таким образом, дух позиционирует как медиатор диалога человека и Космоса, поддерживающий функционирование жизненного начала в телесной оболочке: наглядным тому примером можно назвать выражение «испустить дух», символизирующее физическую смерть человека.
Средневековый теоцентризм закрепил за духом статус одной из божественных ипостасей, одновременно трансцендентной по отношению к земному миру и преобразующей его посредством человеческих благих деяний, что позволяет говорить о духе как о транслируемой Богом мудрости. С другой стороны, если вспомнить концепцию Плотина, приближенную идейному контексту христианских мистиков, то дух определяется им как инструмент для отыскания голоса Бога среди многочисленных речей пророков и волхвов: «Один голос ничего не кончает и ничего не разрешает. Два голоса — минимум жизни, минимум бытия». Полноценно дух раскрывает себя в любви к Богу, благодаря которой возникла интерпретация христианства как своеобразной «философии сердца». Согласно данному учению человек преодолевает конечность бытия, когда отказывается от земных благ и потребностей бренного тела, и становится на путь сострадания и всепрощающей любви. Следовательно, мы оказываемся на пороге философско-религиозных категорий аскезы и смирения, подкрепляемых безмолвным созерцанием божественного присутствия, составляющим ядро концепции исихазма. Смежные идеи появятся гораздо позже и у русского персоналиста Н. А. Бердяева, которому принадлежит исследование феномена творчества и его взаимосвязи с природой духа

. Творческий акт выступает у него как своеобразная форма откровения, посредником для которого мыслитель выбирает сердце человека — источник любви, созидающего начала, и в то же время, пристанище духа. Иными словами, дух всецело репрезентирует себя, опять же, в диалоге, однако, теперь — между автором и зрителем, в силу чего проявляется поступательное движение данного феномена к пространству эстетики.
Фундаментальное обоснование роли духа в христианской метафизике мы находим у Августина, в качестве итога избавления от телесных пут усматривающего интеллектуальное созерцание божественной целостной природы. В противовес вышеупомянутому Н. А. Бердяеву, Августин рассматривает сущность духа в отрыве от искусства, считая последнее уделом чувственной стороны человеческого бытия, поскольку художественное произведение, по его мнению, не поддается рациональному осмыслению. В свою очередь, дух реализуется в движении от телесного — к бестелесному, абстрактному, а искусство являет собой обратный процесс воплощения беспредметного в конкретном. Кроме того, в августинианской философии дух оказывается неразрывно связан с разумом, поэтому его ключевая роль сводится к достижению единого результата в ходе осуществления субъектом познавательных манипуляций, что с одинаковой интенсивностью затрагивается как в западноевропейской, так и в арабской средневековой философской мысли: «Чувственный опыт помещает человека в мир множественности, в мир объектов, кажущихся различными и отдельными. Именно интеллект разрывает это покрывало множественности и способен различать вечное и преходящее, субстанцию и акциденцию, Абсолютное и относительное, Принцип и его проявление, Единое и многое». Так, дух ассоциируется у Августина с понятиями единого, нераздельного, реального, в то время как искусство ориентировано на создание иллюзорного и полимодального. Следовательно, только духовное измерение человеческой жизни обладает подлинным существованием и только здесь возможно ощутить присутствие стрелы времени, ибо его природа субъективна. Таким образом, дух приобретает онтологическое истолкование, сменившееся преимущественно гносеологическим в контексте нововременной парадигмы: этому, прежде всего, способствовали многочисленные учения о субстанции.
Пантеистические ренессансные взгляды мыслителей на сущность духа практически полностью повторяли ранее озвученную античную установку относительно жизненной энергии, рассредоточенной в окружающей природе, поэтому зацикливаться на ней не имеет особого смысла. Что же касается нововременной и просвещенческой традиций, то здесь мы сталкиваемся с разнонаправленными мнениями, продиктованными размежеванием общей канвы философских размышлений на эмпиризм и рационализм. С одной стороны, объявлялась самодостаточность духа, с другой же постулировалась его зависимость от состояния материи, что не могло привести мыслителей к единому знаменателю, в том числе — в отношении первичности мировоззренческой матрицы: «Как между духом и телом, так и между Богом и миром существует дуализм, неразрешимый для философии… Этот дуализм полагает между религией и философией разделение, исключающее всякое общение, всякое взаимное влияние»