«Улыбка вечности»: калейдоскоп миров

Название этого романа свидетельствует о том, что автор вновь обращается к теме бесконечности пространства и времени, поэтому уже на уровне заглавия можно заключить, что хронотоп в данном произведении будет носить метафизический характер. Эту догадку подтверждает начало романа: «Однажды, где-то там, во тьме, где – они и сами не знали, сидели и разговаривали мёртвые, коротая за разговором вечность».
Всё в этом мире расходится с реальностью: герои-мертвецы, запредельное пространство (в нём нет солнца и географическое местонахождение неизвестно), время не имеет измерениями. Иными словами – это загробный мир, который парадоксальным образом находится не вверху, в внизу: «…Развели там у себя внизу суету и думают, что живут».
Итак, хронотоп романа включает в себя два глобальных пространства – мир живых и мир мёртвых. Мёртвые претендуют на время живых: «Мгновения тишины – они принадлежат нам. Когда кто-то плачет – эти слёзы принадлежат нам. Когда кто-то счастлив – радость принадлежит нам. В общем, когда происходит что-либо существенное – вёе это принадлежит нам. Истинно живо лишь то, что мёртво». Вместе с тем, время здесь мифологическое, поскольку герои живут тысячелетиями, и существование их бесконечно.
Время в царстве мёртвых движется по кругу, в итоге возвращаясь к исходной точке, олицетворяя собой бесконечность, вечность. В тексте говорится, что движение это можно понять, если измерять происходящее по законам земного времени.
У каждого из обитателей мира мёртвых универсальный хронотоп, каждый из них живёт тем, что происходило с ним в земной жизни. В результате происходит сложное перемещение хронотопов – реального и фантастическим, поскольку героям свойственно переходить границы обыденного и представлять свою жизнь в метафорическом контексте

.
Один из самых ярких таких примеров – хронотоп мельницы, который имеет признаки не только сказочно-мифологического (исчезновение времени, наступление бесконечности, абсурдность события), но и раблезианского. Во-первых, само происходящее имеет стойкую ассоциативность с романом Ф. Рабле (героиня-великанша, торжество плотского, процесс поглощения огромного количества пищи и т.д.). Во-вторых, здесь присутствуют элементы карнавализации, так как происходящее с героем сочетает в себе и серьёзные проблемы, и смех.
Мельница – это отдельный локус, обособленный от реального пространства: «…мощное сооружение, широкое и основательное, вход туда - довольно высоко от земли и похож на люк».
Герой становится жертвой мельницы и её обитателей – странного черноволосого хозяина, скорее похожего на механика, и мельничихи, о которой следует сказать особо. Эта героиня – воплощение порока чревоугодия, о чём свидетельствует и её внешность: тучное тело, груди – «пышные караваи», она откормлена, жирна – рассказчик не скупится на подобные эпитеты. И очень быстро герой принимает этот образ жизни.
Он чувствует, что время для него исчезает, начало и конец теряются, и в конце концов он понимает, что мельница – это тупиковое пространство, выход из которого один – смерть.
Мельница – олицетворение бездуховного общества, общества потребления. Это другая сторона вечности. Время в нём исчезает, человек превращается в животное, деградирует. Мельница – это ловушка.
Это произведение очень сложно в плане хронотопов. Его развитие происходит за счёт возникновения и взаимопроникновения различных пространств. Иногда в ирреальный хронотоп мира мёртвых, где происходит основное действие, вторгается мифологический хронотоп, связанный с доисторическим временем