Постмодернизм: творчество Т. Толстой, анализ романа «Кысь»

Татьяна Никитична Толстая (внучка писателя А.Н. Толстого) - один из наиболее ярких прозаиков современности. Дебютировав с рассказами в начале 80-х прошлого столетия, Толстая сразу же привлекла к себе внимание критиков и читателей, отметивших оригинальность ее художественной манеры. Большинство исследователей говорили о тяготении Толстой к фольклору. Сказочную вселенную в книгах Толстой нередко сопрягали с желанием автора уйти от грубой, порой жестокой реальной действительности (что-то вроде бегства в сказку), но мне кажется, что элементы фантастики в прозе Толстой обусловлены, в первую очередь, законами эпохи постмодернизма: через них происходит игра с читателем, которую ведет писательница. Мне хотелось бы поговорить о произведении, которое стало знаковым в творчестве Т. Толстой, - романе «Кысь».
Эту книгу Толстая начала в 1986 году, а закончила лишь к началу нашего века. Таким образом, текст писался в то время, когда в русской литературе прочно утвердилось такое направление, как постмодернизм. Характерной особенностью постмодерна является объединение в рамках одного произведения стилей, образных мотивов и художественных приемов, заимствованных из арсенала разных эпох и культур. Роман «Кысь» вобрал в себя многие ключевые черты постмодернистского мироощущения. Так, его основным стилевым признаком стала интертекстуальность: текст оказывается словно сотканным из цитат, в результате чего возникает множество ассоциаций и смысл расширяется до бесконечности.
То, что события в романе происходят после катастрофы, некоего «Взрыва» (кстати, произведение было начато в год аварии на Чернобыльской АЭС), настраивает читателей на жанр постапокалиптической антиутопии. Это стразу отсылает нас к произведениям Замятина («Мы») и Оруэлла («1984»), где действие также происходит после катаклизмов, перевернувших историю. К слову, постапокалипсис - это мой любимый жанр, поэтому неудивительно, что роман «Кысь» так запал мне в душу.
Итак, прошло несколько столетий после Взрыва, отбросившего цивилизацию в далекое прошлое. Перед нами мир, мутировавший и физически, и нравственно. Вместо Москвы стоит город Федор-Кузьмичск, от большинства вещей остались одни названия («могозин»), которые не понятны новым людям с «Последствиями»

. Сюрреалистичность происходящего усиливается за счет необычных персонажей – голубчиков, перерожденцев («лицо вроде как у человека, туловище шерстью покрыто, и на четвереньках бегают. И на каждой ноге по валенку»), Прежних. Люди-мутанты едят мышей, пьют «ржавь болотную», играют в «поскакалочку» и «удушилочку.
Как и положено постмодернистской литературе, в «Кыси» меняется функция автора, который должен не столько творить, рождая новое, уникальное, сколько перерабатывать старое, узнаваемое. Отгадывать загадки Толстой очень интересно. Например, писательница часто прибегает к ироничному цитированию. Известно, что стремление включить в современное искусство опыт мировой художественной культуры путем ее ироничного цитирования является одной из ведущих черт постмодерна. Я считаю, что роман «Кысь» в этом плане – образец постмодернистского текста. Так, в Рабочей Избе происходит переписывание от руки книг, якобы принадлежащих перу Набольшего Мурзы (хотя на самом деле это просто уцелевшие после Взрыва книги) – и перед нами проходит целая вереница текстов знаменитых поэтов и писателей: Пушкина, Блока, Мандельштама, Бальмонта и др.. Также «перебеляются» и русские-народные сказки. Чужие тексты, используемые Толстой, разбиваются на осколки, образуя мозаику из разноплановых фрагментов. При этом содержание классических текстов часто подвергается искажению. «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем! - во как Федор Кузьмич, слава ему, выразил. Бенедикт даже изумился: а с чего это он не дорожит-то? Приболел?», - примитивная интерпретация вместо привычного восприятия пушкинской строки: глагол «дорожить» в сознании героя заменяется на «дрожать». В результате получается, что само сознание Бенедикта интертекстуально: «Глаголь» – вроде крюка… Оружие крепкое, верткое само приросло к руке, – верный крюк, загнутый, как буква «глаголь»! Глаголем жечь сердца людей!», - строчка из Пушкина «Глаголом жги сердца людей» сливается в сознании героя с его представлениями о букве «глаголь». Или: «Вот лежишь. Лежишь. Лежишь. Без божества, без вдохновенья. Без слез, без жизни, без любви. Может, месяц, может, полгода, и вдруг: чу! будто повеяло чем», - пушкинские строки вплетены в размышления героя